ФРАГМЕНТ БЕСЕДЫ ИОСИФА БРОДСКОГО И ТИМУРА НОВИКОВА,

состоявшейся в Амстердаме 17 сентябре 1993 года в саду Стеделийк Музея после открытия выставки Т.Новикова "Ретроспектива".

И.Б.: Я посмотрел сейчас Вашу выставку и заинтересовался изменениями, произошедшими в Вашем творчестве. До конца 80-х Вы работаете в традициях, по-моему, близких к Малевичу и русскому конструктивизму, а с начала 90-х работы меняются, - вместо знаков и символов, геометрических фигур появляются фотографии, образы, произведения из картин превращаются в декоративные панно, богато украшенные изящной, затейливой виньеткой, она собирает на себе внимание, явит качественное классическое изображение - образ героя.

А где Вы жили в Ленинграде?

Т.Н.: В Ленинграде я жил на Литейном. Там я и начал делать свои картины с линией горизонта. Прямо напротив моего дома стоял ансамбль Финляндского вокзала. Это одна из причин моего обращения к тому принципу изображения. Прямые линии городского пейзажа на другой стороне Невы, открывающегося из подворотни моего двора, возможно, повлияли на формирование этого типа картины, сделанной по принципам знаковой перспективы.

И.Б.: Человек есть то, что он видит. Но береговая линия, в Вашем случае - линия горизонта на другом берегу Невы слишком близка. На ваших работах горизонт гораздо дальше. Он почти недостижим. Вы знаете, иногда в пейзаж бывает трудно войти. Эти Ваши пейзажи таковы, что из них трудно выйти. Эта линия горизонта держит моё внимание, как магнит. Глядя на Вашу линию горизонта, я вспоминаю Гварди, больше, чем кого-нибудь еще; аберрация просто отражает количество увиденного мной у этого художника. Старого пуделя новым трюкам не научишь, но его хозяин, в конечном счёте, становится похожим на свою собаку. Ваш горизонт напоминает мне чем-то Гварди. Он скошенный чуть-чуть, но он чуть-чуть закругляется, он менее геометричен.

Т.Н.: Этим Лабас наш занимался в 30-е годы.

И.Б.: И до Лабаса, и до Дюфи это делал Гварди и так далее.

Т.Н.: Еще у Тернера это есть.

И.Б.: И до Тернера еще. Там ощущение такое, что за ним мир кончается, есть ощущение, будто за ним конец света наступает. Но это бывает такое ощущение, Вы знаете о чем я говорю.

Т.Н.: Вам, как я знаю, посчастливилось много пожить в Венеции. Я, к своему сожалению, не смог еще побывать там, и лучшие работы Гварди видел только в репродукциях. Я много видел Тернера в Лондоне, Лабаса в Москве. Но Петербург, конечно же, город "на краю". Для петербуржца Васильевский остров - конец мира.

И.Б.: Да, - Андрей Белый: за Петербургом ничего нет - пустота, линия, за ней мир кончается.

Т.Н.: Поэтому петербуржцу должна быть близка венецианская живопись. И Петербург, и Венеция открыты морю, открыты воде. Переживания живописи и пространства для венецианца и петербуржца родственны?

И.Б.: Вы совершенно правы. Венеция и Ленинград удивительно близки, и близость эта не в каналах, как многие думают, а в широкой открытости воде. Так же было и в Александрии. В Александрии нашла свое место первая в истории цивилизации настоящая Академия - Музейон. Петербург на одном меридиане с Александрией, и он не

северная Венеция, а именно северная Александрия, Гиперборея, если хотите. Великие воды Нила и воды Невы, текущие через эти города, одинаково сильны. Египет наполняет ими Средиземное море, юг Европы, Ладога - Балтийское море, европейский север. Ваш вид города со стороны Финского залива имеет линию горизонта, заполненную супрематическими символами. И это напоминает мне памятник Ленину, стоящий на том самом вашем берегу Невы, единственный известный мне памятник вождя на машине.

Для меня он - символ надвигающегося техногенного западного мира.

Т.Н.: Согласен с Вами. Именно это осознание и привело меня от семантической перспективы, проблемы которой я решал в этих работах, к возврату к классической эстетике.

И.Б.: Я уверен, это было неизбежно. Ваш город, стоящий на краю воды, как Нарцисс, устремлён в самосозерцание.

Вы, внимательно вглядывающийся в него, не могли не заметить все те прекрасные архитектурные формы, которые наполняют его горизонт. Все значительные творцы, жившие в этом городе, от Ломоносова и Баратынского и до Мандельштама и Ахматовой всегда неминуемо обращались к классицизму. Город заставляет заботиться о форме. И даже житель нашего с Вами родного Литейного проспекта не был обделён творениями Кваренги и Боссе. Но формы, которые я вижу в этой работе, напоминают мне другое сооружение на нашей улице - дом по известному адресу: Литейный, 4, здание в стиле позднего конструктивизма 30-х годов.

Т.Н.: Ваше наблюдение удивительно верно. Дело в том, что я родился на Литейном проспекте в доме 60, где живу и ныне. Рядом с моим домом целых два сооружения Кваренги. Возле Вашего дома на углу Литейного и Пестеля Спасо-Преображенский собор Василия Стасова, шедевр русского классицизма. Но сначала 70-х годов до 1987 года я жил на углу Литейного и улицы Воина, как раз в доме напротив здания на Литейном, 4. И все годы, пока я жил рядом с этим зданием, я был художником-модернистом. В этом доме жил также известный поэт Леонид Аронзон. Я до сих пор помню день его похорон в нашем дворе.

И.Б.: Я помню этот двор. И это большое конструктивистское здание, громада, нависающая над ним гигантским айсбергом. Казалось, оно вот-вот надвинется всей массой и поглотит этот маленький изящный дворик, кажется, он был украшен сталинскими вазами с фигурами и гирляндами цветов.

Т.Н.: Да-да, это мой двор, я прожил в нём до 87 года, и в нём была сосредоточена почти вся авангардистская художественная жизнь Ленинграда 80-х годов. Как только я уехал из этого дома и вернулся обратно в дом, где до меня жил Салтыков-Щедрин, а рядом Победоносцев, я как очнулся: во мне возродилась любовь к классике и уважение к традиции. Я вернулся в дом, стоящий у комплекса Мариинской больницы Джакомо Кваренги.

И.Б.: Дом Салтыкова-Щедрина? Знаю этот дом напротив "Букиниста". Но в том же доме, насколько помню, Ленин принял решение издавать газету "Искра"?

Т.Н.: Да, это было как раз в той части дома, где теперь живу я.

И.Б.: Вы еще не издаете газету?

Т.Н.: Сейчас мы издаем журнал "Кабинет", но газета - хорошая идея. Вот, возьмите, пожалуйста, это 4-й номер, посвященный неоакадемизму.

И.Б.: А! Я вижу здесь Ваш диалог "Тайный культ по-русски". Очень хорошо. Я читал его по-английски в вашей книге, которую выпустил господин Фукс. Он дал мне вчера ее, когда приглашал к Вам на открытие. Перед сном я прочитал именно эту милую пьеску. Это напомнило мне больше диалоги Уайльда, чем Платона, но, возможно, потому, что читал ее по-английски. Теперь перечитаю по-русски.

Кстати, там Вы говорите о фотографии. Мне близок Ваш тезис о фотографии, как месте, где укрывается от бури модернизма традиционная любовь художника к образу и пространству.

Т.Н.: Потому я и использую в последних работах много "цитат" из фотографов, обращавшихся к прекрасному в XX веке. Адольф де Меер, Фред Холланд Дей, Вильгельм фон Глоден, Моисей Гершман, Херберт Лист, Джордж Патт Лайнс - мои любимые фотографы.

И.Б.: Вы знаете, это удивительно: я очень хорошо знаком с творчеством Херберта Листа. Одно время я много общался с его племянницей.

Такое же чувство идеального мира я вижу и в "Олимпии" Лени Рифеншталь, этом редком примере гармоничного сочетания эстетики модернизма и классицизма,

- ну, Вы понимаете, что я имею ввиду.


1993


Тимур Новиков. Горизонты. // Институт истории современного искусства, СПб., 2000

 

Внимание! Все материалы на сайте timurnovikov.ru предназначены только для некоммерческого использования. Все права защищены. Копирование любых материалов разрешается только при наличии постоянной активной ссылки на сайт timurnovikov.ru